1982. Кельце, 4 июля 1946 года: погром после Холокоста
Часть первая. Город, в который вернулись выжившие
После окончания Второй мировой войны евреи надеялись, что вместе с нацизмом исчезнет и ненависть. К сожалению, это было заблуждение, ибо нацизм не появился из ниоткуда и не мог уйти в никуда.
Ровно 80 лет назад, 4 июля 1946 года, в польском городе Кельце произошло событие, которое стало одним из самых страшных символов послевоенного антисемитизма в Европе. Толпа, в которую входили местные жители, милиционеры и солдаты, напала на евреев, находившихся в здании еврейского комитета.
Были убиты 42 еврея, около 50 человек получили ранения. После шести миллионов убитых нацистами, число не кажется столь ужасающим, но когда речь идёт об убийстве арифметика неуместна. «Кто уничтожает одну душу из Израиля, тому это вменяется так, как будто он уничтожил целый мир…».
Особенно когда речь шла о людях, переживших Холокост и убитых уже после освобождения из концлагерей.
Кельце не было случайной точкой на карте. До войны это был один из заметных центров еврейской жизни в центральной Польше. В городе жили тысячи евреев; они составляли значительную часть городского населения, участвовали в торговле, ремесле, культурной и религиозной жизни. Здесь были синагоги, молитвенные дома, школы, благотворительные учреждения, политические организации. Это была обычная восточноевропейская еврейская жизнь — со своей бедностью, спорами, лавками, субботами, газетами, детьми, которые бежали по улицам, и взрослыми, которые ещё не знали, что уже зреет «окончательное решение» .
Немецкая оккупация разрушила еврейский Кельце почти полностью. В 1941 году было создано гетто. В августе 1942 года основная масса евреев Кельце была депортирована в лагерь смерти Треблинка. Оставшихся использовали на принудительных работах, часть была переведена в так называемое малое гетто и трудовые лагеря. Большинство довоенной общины было уничтожено.
После войны в Кельце стали возвращаться выжившие. Их было немного: люди, пережившие лагеря, скрывавшиеся у знакомых или незнакомых, в лесных землянках, на советских территориях, чудом спасшиеся. Они возвращались в свои дома с трудом передвигая ноги за документами, за сведениями о родных, за возможностью узнать, кто жив, а за кого поставить поминальную свечу.
И здесь начинается один из самых болезненных вопросов послевоенной истории. Для многих окружающих возвращение евреев было не радостью и не поводом для сострадания, а проблемой. Живой еврей после Холокоста был неудобен. Он нарушал порядок, который уже успел сложиться на месте его отсутствия. Его дом мог быть занят, его магазин мог перейти в чужие руки, его мебель могла стоять в чужой комнате, его одежда могла быть давно перешита. Мёртвые, как известно, редко требуют документы на собственность.
Именно поэтому имущественный фактор занимает важное место в современной историографии послевоенного антисемитского насилия в Польше. Нельзя объяснять Кельце только борьбой за квартиры и магазины, но нельзя и делать вид, будто этот вопрос был второстепенной деталью. Для части польского общества возвращение евреев означало возможность судебных исков, возвращения имущества или хотя бы морального вопроса: каким образом чужое стало своим?
Страх перед возвращением евреев был как один из ключевых механизмов послевоенного антисемитизма. Речь шла не только о старых предрассудках, но и о страхе перед разоблачением, чувстве вины и материальной заинтересованности. Человек, который занял чужую квартиру, мог, конечно, объяснить себе, что он просто «живет после войны». Но появление прежнего владельца превращало житейское удобство в моральную проблему. А моральные проблемы, как известно, некоторые люди предпочитают решать, устраняя их причину.
Здесь особенно важна осторожность, не всё так просто. Если бы дело было только в имуществе, конфликт мог бы принять форму судебных тяжб, давления, отказа возвращать собственность. Но в Кельце людей убивали под крики о ритуальном убийстве, то есть имущественный интерес соединился с гораздо более древним и тёмным мифом о еврее как сыне дьявола, ужасе христианских детей и вообще всего плохого, чтобы легче было поднять тяжёлый камень.
Именно это соединение делает Кельце настолько страшным. С одной стороны — вполне земной вопрос: дом, комната, лавка, имущество, право собственности. С другой — средневековый кровавый навет, переживший университеты, парламенты, железные дороги, радио, газеты и даже Освенцим. Европа вошла в XX век с электричеством и вышла из войны с тем же старым слухом: «евреи похищают детей». Прогресс, как выяснилось, прекрасно умеет освещать улицу, по которой идут погромщики.
К лету 1946 года в Кельце находилось около двухсот евреев. Многие были связаны с еврейским комитетом, размещавшимся в доме на улице Планты 7. Это место выполняло функции помощи, регистрации, временного убежища, центра послевоенного восстановления. Для выживших оно было адресом надежды. Для будущих погромщиков — удобной точкой концентрации жертв. История иногда обладает невыносимым талантом превращать убежище в ловушку.
Но чтобы понять события 4 июля, нужно помнить ещё один контекст: Кельце не было исключением. В 1944–1946 годах в Польше произошла волна антисемитского насилия. Слухи о «ритуальных убийствах» возникали в разных городах, а погром в Кельце стал самым известным и кровавым эпизодом этой послевоенной волны.
Кельце нужно рассматривать не изолированно, а в ряду других нападений на евреев после освобождения. Это не снимает ответственности с конкретных убийц, но позволяет понять структуру насилия. После войны Польша была пространством политического хаоса, борьбы за власть, вооружённых групп, разрушенной экономики, перемещённого населения и общей привычки к смерти. Но даже в этом хаосе евреи становились особой мишенью.
В этом и заключается трагический парадокс: евреи, которых нацисты считали нежелательными для жизни, после победы над нацизмом снова оказались нежелательными — уже для части соседей. Они слишком многое напоминали. О довоенном городе. О немецкой оккупации. О чужом молчании. О вещах, которые исчезли вместе с владельцами. О том, что человек может выжить вопреки всем планам, а потом вернуться и спросить: «А где мой дом?»
Ответом иногда становилось молчание. Иногда — отказ. Порой — камень. В Кельце — погром.
Часть вторая. Один мальчик, одна ложь и город, который поверил
Утром 4 июля 1946 года восьмилетний Генрик Блащик вернулся домой после того, как несколько дней отсутствовал. Родителям он рассказал историю, которая очень быстро облетела весь город. По словам мальчика, его якобы похитили евреи, держали в подвале евреи, а затем ему удалось бежать.
Сегодня известно, что эта история не соответствовала действительности. Позже выяснилось, что мальчик всё это время находился в другой деревне, куда ушёл без разрешения родителей, опасаясь наказания. Чтобы объяснить своё исчезновение, он придумал рассказ о похищении.
На первый взгляд трудно понять, как подобная история вообще могла вызвать такую реакцию. Европа только что увидела Освенцим, Майданек, Треблинку, горы человеческих волос, детскую обувь и крематории. Казалось бы, человечество должно было навсегда приобрести иммунитет к ненависти.
Рассказ мальчика оказался не новым обвинением, а повторением одного из древнейших антисемитских мифов Европы — кровавого навета.
На протяжении девяти столетий по Европе вновь и вновь распространялись обвинения в том, будто евреи похищают христианских детей и используют их кровь в религиозных обрядах. Эти обвинения неоднократно опровергались церковными и светскими властями, полностью противоречили еврейскому закону, категорически запрещающему употребление любой крови. Обвинения не нуждались в доказательствах. Им было достаточно веры.
Историки неоднократно обращали внимание на удивительную живучесть этого мифа. Каждое новое поколение было убеждено, что именно теперь оно столкнулось с «настоящим случаем», хотя предыдущие столетия уже оставили сотни подобных обвинений, неизменно заканчивавшихся трагедиями.
В Кельце произошло то же самое.
Утром милиция отправилась к дому еврейского комитета, чтобы проверить заявление мальчика. Уже само это решение вызывает вопросы у историков. Если ребёнок утверждает, что его держали в подвале, логично провести обычный осмотр здания. Но очень быстро происходящее перестало быть полицейской проверкой.
Дом был осмотрен. Никаких следов похищения не обнаружили.
Никаких доказательств вообще не существовало.На этом история должна была закончиться. Вместо этого она только начиналась.
Пока милиция находилась возле здания, вокруг быстро собиралась толпа. Новость распространялась с поразительной скоростью. Кто-то говорил, что евреи убивают детей. Кто-то уверял, будто в доме нашли человеческие останки. Другие уже рассказывали, что там прячут оружие. Слухи росли быстрее любых официальных сообщений.
Слух в подобных ситуациях работает как самостоятельная социальная сила. Он почти не зависит от фактов. Более того, опровержения часто воспринимаются как ещё одно подтверждение «заговора». Именно поэтому отсутствие найденных детей не остановило происходящее.
Собравшаяся толпа была неоднородной. Там находились местные жители, случайные прохожие, рабочие, подростки. Но самым тревожным обстоятельством стало участие людей в форме.
Согласно документам следствия и реконструкциям современных историков, среди нападавших или лиц, не предотвративших насилие, оказались сотрудники милиции, военнослужащие Польской армии и представители органов безопасности. Не все действовали одинаково. Некоторые пытались вывести людей из здания или остановить нападение. Однако в целом государственный аппарат не выполнил своей главной обязанности — защитить граждан, которым угрожала смерть.
Погром нельзя описывать как исключительно стихийный взрыв «народного гнева». Без участия или бездействия вооружённых представителей власти столь масштабное убийство было бы значительно менее вероятным.
Что происходило дальше, известно по многочисленным свидетельствам очевидцев.
Людей избивали прикладами. В них стреляли. Их вытаскивали во двор.
Некоторых выбрасывали из масс
Нападения происходили не только внутри дома, но и на улице, а также возле больницы, куда доставляли раненых. Даже санитарные машины не всегда становились защитой.
Особенно страшно читать судебные протоколы и воспоминания очевидцев, потому что не чувствуется состояние войны. Война официально закончилась больше года назад.
Евреев убивали соседи.
Именно это отличает Кельце от преступлений нацистского режима. Холокост организовало государство, построившее индустрию уничтожения. В Кельце убийство совершалось уже без немецкой администрации. Это не делает трагедию «больше» или «меньше». Она просто показывает, что ненависть не всегда нуждается в приказе сверху. Иногда достаточно старого мифа, нескольких слухов и общества, которое слишком долго училось видеть в соседе не человека, а символ.
К вечеру всё было кончено. Сорок два человека были убиты.
Среди погибших были мужчины и женщины разных возрастов. Многие пережили немецкие лагеря и оккупацию. Некоторые потеряли во время Холокоста всю семью, сумели выжить вопреки невозможным обстоятельствам, а затем были убиты уже в свободной Польше.
Пожалуй, именно здесь история позволяет себе самую жестокую иронию.
Нацистская Германия потратила годы, создавая гигантскую машину уничтожения европейского еврейства. Некоторым удалось её пережить.
Чтобы погибнуть летом 1946 года от рук людей, которые ещё совсем недавно сами считали себя освобождёнными.
Именно поэтому историки часто называют Кельце не просто послевоенным погромом, а последней главой Холокоста на польской земле.
Часть третья. После погрома: суд, память и вопрос, который до сих пор не даёт покоя историкам
К вечеру 4 июля 1946 года улица Планты снова стала обычной городской улицей.
Толпа разошлась. Военные вернулись в казармы. Милиционеры — к своей службе.
Город постепенно возвращался к повседневной жизни, словно произошло нечто неприятное, но уже закончившееся. Выпустили пар и забыли.
Но нет.
Коммунистические власти Польши испугались и действовали необычайно быстро. Уже через несколько дней состоялись судебные процессы. Девять обвиняемых были приговорены к смертной казни и вскоре расстреляны. Позднее судили ещё несколько десятков человек, включая отдельных сотрудников милиции и военнослужащих. Однако даже современники понимали, что столь поспешные процессы больше отвечали политической необходимости продемонстрировать контроль над ситуацией, чем стремлению тщательно разобраться во всех обстоятельствах преступления.
Именно поэтому сразу возник главный вопрос, который обсуждается до сих пор.
Был ли погром исключительно стихийным или кто-то сознательно направил события?
За прошедшие восемьдесят лет было предложено множество версий.
Наиболее известная из них утверждает, что погром был сознательной провокацией коммунистических спецслужб, стремившихся дискредитировать антикоммунистическое подполье, отвлечь внимание общества от политического кризиса или оправдать усиление репрессий.
Подобные гипотезы продолжают обсуждаться и сегодня.
Однако здесь необходимо очень чётко отделить академический консенсус от публицистики.
Ни United States Holocaust Memorial Museum, ни Yad Vashem, ни большинство современных исследователей не считают доказанным существование единого заранее разработанного плана организации погрома коммунистическими спецслужбами.
Это не означает, что деятельность органов безопасности полностью исключена из исследования. Историки подробно анализируют поведение сотрудников милиции, армии и служб безопасности, их противоречивые действия, многочисленные ошибки и случаи прямого участия отдельных представителей власти в насилии.
Но академическая историография не располагает документами, позволяющими утверждать, что всё происходившее было заранее организованной государственной операцией.
Именно поэтому большинство специалистов предпочитает гораздо более сложную картину.
Давид Энгель, Сара Бендер, Йоанна Токарска-Бакир и многие другие исследователи рассматривают Кельце как результат наложения сразу нескольких процессов.
Во-первых, многовекового антисемитизма, который немецкая оккупация не уничтожила, а во многих отношениях лишь усилила.
Во-вторых, кровавого навета, оказавшегося поразительно живучим даже после Холокоста.
В-третьих, имущественных конфликтов. Возвращение немногих выживших означало не только появление законных владельцев домов и магазинов. Оно означало возвращение памяти. А память иногда бывает опаснее любого судебного решения.
В-четвёртых, общего послевоенного насилия. Польша 1946 года была страной, где ещё действовали вооружённые подпольные формирования, происходили политические убийства, массово циркулировало оружие, а человеческая жизнь за годы войны невероятно обесценилась.
Наконец, решающую роль сыграла неспособность государства защитить своих граждан. Где-то сотрудники милиции бездействовали. Где-то сами участвовали в избиениях. Где-то пытались остановить происходящее. Но итог оказался очевиден: государство не смогло предотвратить массовое убийство людей, переживших Холокост.
Именно поэтому Кельце стало переломным моментом.
После погрома тысячи польских евреев сделали вывод, который невозможно было опровергнуть никакими официальными заявлениями.
Если после Освенцима тебя могут убить из-за кровавого навета, значит, война закончилась не для всех.
В течение последующих месяцев десятки тысяч евреев навсегда покинули Польшу. Многие направились в лагеря перемещённых лиц в Германии и Австрии. Оттуда значительная часть эмигрировала в подмандатную Палестину, Соединённые Штаты и другие страны.
В этом смысле Кельце стало не только трагедией одного города.
Оно стало последним аргументом в споре, который многие евреи вели сами с собой.
Можно ли после Холокоста снова жить там, где жили поколения предков?
Для очень многих ответ прозвучал именно 4 июля 1946 года.
Нет! И ещё раз нет!
Сегодня польские историки, государственные учреждения и местные власти уже не пытаются отрицать сам факт преступления. В Кельце установлен мемориал, проходят ежегодные церемонии памяти, публикуются новые исследования, открываются архивы. Президент Польши и руководители государства неоднократно публично отдавали дань памяти жертвам погрома.
Это важный шаг. Но память не отменяет историю.
История же говорит одну очень неприятную вещь.
Принято считать, что Холокост закончился капитуляцией Германии 8 мая 1945 года.
Формально — да.
Но если смотреть не на государственные документы, а в глаза тем, кто выжил, картина оказывается иной.
Для некоторых евреев Холокост закончился не в Освенциме.
Не в Треблинке.
Не в Берген-Бельзене.
Он закончился на улице Планты, 7, в польском Кельце, летом 1946 года.
И, пожалуй, самый страшный вопрос, который оставил после себя этот погром, звучит совсем не исторически.
Как получилось, что после шести миллионов погибших оказалось достаточно одного потерявшегося мальчика, чтобы вековая ложь снова победила здравый смысл?
Ответа, который удовлетворил бы всех историков, до сих пор нет.
Есть лишь вывод. Кельце нельзя объяснить одной причиной.
Это преступление выросло там, где многовековые предрассудки встретились с человеческой жадностью, страхом, послевоенным хаосом, политическим насилием и бездействием государства.
Именно поэтому оно остаётся не только польской или еврейской трагедией.
Это предупреждение любой стране, которая однажды решит, что старая ненависть умерла сама собой.
История кровавых наветов показывает обратное. Она не умирает. Она всего лишь терпеливо ждёт человека, готового снова ей поверить.
.
«Из ада в ад», фильм Дмитрия Астрахана 1994 года об этих событиях.
О погроме во Львове, который произошел с 30 июня по 2 июля 1941 года, сейчас не комильфо публиковать. Были зверски убиты около 4000 (а по некоторым источниками 7000) евреев. Но сейчас вспоминать об этом не ко времени. А если и вспоминать, то тут же сo шлемазельно-извиняющимся выражением лица писать что-то о жертвах НКВД и не забывать при этом скорбеть о жертвах голода в 33м (причем о том, что в тот год умер каждый второй казах, ни в коем случае не надо писать, чтоб не смещать акцент).
А есть такие люди, которые вообще в этот день публикуют стихотворение Александра Гутина:
Я погибла при погроме,
Кто-то выключил мне свет,
Прозвучал ударом грома,
Серый волк, лихой кастет.
И бежала я не веря
По знакомой мостовой,
То ли люди, то ли звери,
Хохоча гнались за мной.
То ли с воем, то ль со смехом
Не тревожит, не болит…
Мясом с кровью на потеху
Мой последний голый стыд.
Рвите, пейте, бейте, жрите,
Палкой выколите глаз!
А потом меня простите,
Как и я простила вас.
Опустилось покрывало
Красной пеленой в купель,
Я волкам в лицо кричала:
—Где ты Бог? Шма, Исраэль!
Мама, слышишь? Я все знаю,
Кто-то выключил мне свет.
Серый хищник сбился в стаю.
Было мне пятнадцать лет.
Все прошло. Пожалуй, кроме…
Я погибла на погроме.
Я погибла на погроме.
Я погибла на погроме….
О чем эти люди думают? Они что вообще е…тые на всю голову?!
Я бы в жизни этого не сделала. Сейчас не время. Я знаю!
А вот по поводу погрома в Кельце никаких таких указаний, вроде, пока не было . Представляете, говоря о погроме в Кельце, поляков даже можно называть поляками. Потому что, когда пишешь о Львове, например, нельзя указывать национальность тех, кто убивал. Если ты, конечно, не враг всего прогрессивного человечества. О Львове, если и пишешь, что изначально не есть хорошо, то надо писать «местное население». И в комментариях людишки тут же подтвердят, что там таки да было очень много поляков. Но это ж правда! Хотя на фотографиях, сделанных немцами, убийцы не в национальной польской одежде, но это, скорее всего, фотомонтаж. Правильно?! Вот! Я так и думала.
И я решила, что напишу о том, о чем можно. Пока можно.
Ой, кстати, а латышей можно называть латышами? По-моему пока тоже можно. Если нет, дайте знать .
4 июля 1941 года, вскоре после вступления немецких войск в Ригу, латышами, то бишь местным населением, были сожжены пять из шести городских синагог. Самой известной стала Большая хоральная синагога на улице Гоголя. Внутри находились люди. Двери были заблокированы, здания подожгли, и те, кто оказался внутри, сгорели заживо. В общей сложности погибли в этот день около 2 тысяч евреев.
Прошло ровно пять лет.
Люди, пережившие гетто и лагеря смерти, возвращались домой с надеждой начать жизнь заново. Они уже однажды посмотрели смерти в лицо и каким-то чудом выжили.
Но оказалось, что пережить Освенцим было недостаточно.
80 лет назад 4 июля 1946 года в польском городе Кельце распространился древний средневековый навет: будто евреи похитили христианского мальчика для ритуального убийства. Мальчик позже признался, что выдумал эту историю, испугавшись наказания за побег из дома. Но ложь, которая для ЛЮБОГО местного населения всегда была долгожданным поводом, уже сделала свое дело.
Толпа пришла убивать.
Убивали не оккупанты. Не эсэсовцы. Не война.
Убивали соседи. Полицейские. Солдаты. Рабочие. В тот день были убиты не менее 42 евреев. Еще десятки были ранены.
Освенцим закончился. Но ненависть — нет.
А для всех , кто хочет прокомментировать в стиле «А чего ж вы забыли упомянуть о…?!», я добавлю отрывок из моей недавней публикации.
На любую публикацию об историческом событии, повлекшим гибель множества людей, о геноциде, о какой-то трагедии есть тысячи комментариев, в которых пытаются заткнуть авторов публикаций.
Есть такой феномен – victimhood competition – Соревнование в статусе жертвы. Когда кто-то говорит о своей трагедии, другой воспринимает это как угрозу и начинает противопоставлять: «А мы? А наши жертвы?»
«Когда запахли фиалки, навоз сказал: “Подумаешь, работают на дешевом контрасте!” Станислав Ежи Лец
Есть такой прием , который позволяет избежать эмоционального сопереживания конкретной теме и перевести разговор в плоскость сравнений, обвинений или исторических споров. Это называется whataboutism .
«Да, но…»
— «Да, погром — трагедия, но…»
Это известный и хорошо изученный социально-политический и психологический механизм Защиты групповой идентичности. Если обсуждение истории может бросить тень на его страну, народ или идеологические убеждения, человек начинает защищать свою группу. Чтоб не обсуждать предмет разговора, он старается перевести внимание на другой факт. Тогда память о жертвах перестает быть просто памятью и превращается в поле символической борьбы.
Войны памяти (memory wars) – это не о фактах, а о том, какие события считать главными, кого считать жертвой, а кого — виновником. Поэтому комментарии под такими публикациями часто становятся не разговором о памяти, а борьбой за интерпретацию истории.
Это абсолютно естественное поведение для людей. Потому что желание заткнуть ВСЕГДА связано с желанием защитить СВОЮ группу от чувства вины или морального осуждения.
©️Victoria Novikova
#victorianovikovstories
