1237. Вот тебе и Прибалтика, сынок…

Для нас в молодые годы Прибалтика была « Окном в Париж ». Так мы
представляли себе никогда невиданный запад. Джаз, кафе , где можно
было слушать живую музыку, пить вино и есть изысканные пирожные.
Модная одежда, прекрасный трикотаж, едва уловимый запах духов от
проходящих мимо женщин, другой язык, маленькие магазинчики со свежей
выпечкой, вкуснющие твороги, десерты… а главное, что все было и все
можно было купить и наслаждаться. Разница между голодным Ленинградом и
находящимся совсем рядом раем была такая убийственная и такая
несправедливая, что, как сказал недавно один известный деятель,
сжимались кулаки и слезы наворачивались на глаза. По определенным
причинам мы многие годы ездили отдыхать в очаровательное место Тракай
– под Вильнюсом. Хозяева были поляки и я не сомневаюсь, что они не
были чужды антисемитизму. Но мы стали для них своими евреями и они
относились к нам , как к членам их семьи.  Мы поднялись так высоко,
что даже местный ксенз ( большой человек в иерархии) пригласил нас –
евреев к себе на обед. Этого не удосужились за всю жизнь наши хозяева.
Ксенз также разрешил нашему сыну заниматься на органе в костеле.
Впоследствии за нами туда потянулись наши друзья и в  маленьком Тракае
заметно увеличилось еврейское население. В этом месте жили караимы –
по сути тоже евреи, которым удалось уцелеть из-за своей некоторой
непохожести. Караимские пирожки вошли в быт местного населения и по
сей день,  и нас ими встречали , когда после долгих лет, прошедших с
отъезда , мы впервые туда приехали.  Это было событие мирового
масштаба для тех, кто еще остался в живых из этой семьи. Были накрыты
столы с забытыми яствами, из погребов вытаскивались экзотические
заготовки, напитки, собственного улова и копчения рыба, белые грибы и
куча всего. Было много слез ,смеха, воспоминаний.  С тех пор многое
изменилось: ушли в мир иной старики- хозяева,  на передовые позиции
жизни вышли их дети и внуки, на участке земли вместо одного старого
домика выстроили два новых, снесли дощатый туалет с дыркой на улице,
которым мы пользовались все годы, срубили знаменитую яблоню, за столом
под которой, мы вели жаркие споры с друзьями  о будущей и текущей
жизни ( мы уже 10 лет, как сидели в отказе). Далее мы проехали Латвию
и Эстонию. Поездка была незабываемая. Но мы всегда знали о том вкладе,
что внесла  Прибалтика в дело истребления евреев и это казалось
диссонансом : звери и приветливые, добрые люди – это одно и тоже. Но
все это было повсюду: и в Украине, и в Белоруссии и в других местах
нашей бывшей необъятной родины.Очень неполиткорректная беседа с Eliezer Broyar  (Лейзером Брокером)Беседовал Авраам Шмулевич.Цитата из мемуаров командира 2-й роты 502-го танкового батальонаВермахта О.Кариуса «Тигры» в грязи»: «Нас повсюду восторженновстречало население Литвы. Здешние жители видели в нас освободителей.Мы были шокированы тем, что перед нашим прибытием повсюду былиразорены и разгромлены еврейские лавочки. Мы думали, что такоеоказалось возможно только во время «хрустальной ночи» в Германии. Этонас возмутило, и мы осудили ярость толпы. Но у нас не было временидолго размышлять об этом. Наступление продолжалось беспрерывно».Авраам Шмулевич: Что вы можете сказать об отношении литовцев к евреям?Лейзер Броер: Я родился в Каунасе в 1948 г. и в 1972 г. уехал оттуда вИзраиль. Мы — коренные «литваки», литовские евреи, оба моих деда былирелигиозными, из Шяуляя и Подбродья, но сам я из светской семьи.Есть фильм польского режиссера Анджея Вайды «Пепел и алмаз». Когда онвышел на советские экраны, это было большим событием, мы с отцомсмотрели его в кинотеатре, который находился в бывшем старом еврейскомрайоне Каунаса — Слободка.Польские подпольщики Армии Крайовой должны убить новоназначенногогубернатора — коммуниста Щуку. А его сын Марек, воспитанныйтеткой-аристократкой, — тоже боец Армии Крайовой. И вот Марек попадаетв польское Министерство государственной безопасности, его ведут надопрос, а он — польский юноша, борец за свободу. Один из эмгэбистовспрашивает: «Сколько тебе лет?». Юноша отвечает: «Сто». Тотразмахивается, бьет его по лицу, подпольщик падает, встает. Снова тотже вопрос. «Сто один», — отвечает подпольщик. Когда он впервые упал,отец громко засмеялся и сказал: «Еще бей, еще!»Отец моего отца всю жизнь прожил в Слободке и был ломовым извозчиком.Он прошел всю русско-японскую войну, был георгиевским кавалером. Времяот времени он напивался, тогда брал оглоблю и выходил на улицу битьморду гоям. Они бежали в полицию, дед шел домой, надевал свой мундирсо всеми крестами и наградами, брал недопитую бутылку водки и сам шелв участок. При виде его пристав вставал по стойке смирно, отдавал емучесть, они допивали эту водку, и он шел домой отсыпаться. Впрочем,такое случалось не часто, скажем, раз в месяц. Обычно он приходилпосле работы домой, ел и садился учить Талмуд.После революции Литва стала независимой. Отец мой пошел работать назавод в 14 лет. Когда ему было 15, хозяин решил снизить зарплату. Отец написал листовки и пошел их раздавать. Его схватила полиция — служба безопасности независимой Литвы. Когда литовские гэбэшники увидели его,
они засмеялись — «жидюкас» (жиденок), — обмотали ему голову мокрым
полотенцем и сунули в горящую печь. Из печи он вылез уже человеком с
идеологией. Это была коммунистическая идеология борьбы за социальную
справедливость. Он состоял в нелегальной компартии Литвы до 1929 года,
когда в Палестине разразились организованные англичанами арабские
погромы. Советский Коминтерн выступил тогда на стороне арабов, и
партия поручила ему организовать митинг в поддержку классовой борьбы
арабского пролетариата против сионистов. Отец отказался и вышел из
компартии. И считал себя в дальнейшем беспартийным анархистом.
То, что происходило с Литвой дальше, — известно. Между уходом
советских войск и приходом немцев прошло несколько дней. Когда Советы
ушли, литовцы первым делом вошли в еврейский квартал Каунаса —
Слободку. Сейчас они рассказывают, что их ненависть к евреям была
спровоцирована участием евреев в компартии, в сталинских репрессиях и
т.д. Мне они могут не рассказывать эти сказки. В Слободке их
интересовало лишь два места — еврейский сиротский дом и знаменитая
ешива (религиозная духовная академия) «Слободка».
Детдомовских детей они просто заперли в помещении и сожгли живьем. А
ешиботников (учащихся ешивы) собрали в большом гараже. Тогда машины
чистили сжатым воздухом. Они вставляли в рот еврею этот шланг,
включали воздух, и кишки вылетали через задницу.
Толпы литовцев — женщины, дети, словом, весь город — дружно
аплодировали. Так, одного за другим, они убили всех учащихся ешивы —
кроме тех, кто смог спрятаться.
На следующий день в гетто Слободка организовалась первая подпольная
группа сопротивления, в которую входил мой отец. Там были все,
представители всех движений и партий — сионисты-социалисты,
сионисты-ревизионисты Жаботинского, религиозные сионисты, анархисты,
хасиды, миснагеды и просто евреи. Они решили, что реальную помощь в
борьбе с немцами им может оказать только Сталин. Поэтому
главенствующая роль в движении должна принадлежать коммунистам, и все
это подполье будет считаться коммунистическим. Отца моего снова
приняли в компартию «невзирая на идеологические разногласия». И
подполье стало действовать.
Первым, кого они убили, был еврей — глава полиции юденрата (юденрат —
назначенный немцами орган управления гетто). До войны он был
убежденным сионистом-ревизионистом (так именовались сторонники Зеева
Жаботинского), а потом одним из первых побежал служить немцам. С ним
предварительно поговорили, но он сказал: «Ребята, мне плевать на вас и
на остальных, я хочу жить, и сделаю для этого все». С ним пытались
говорить еще раз и после этого застрелили.
В отличие от подполья варшавского гетто, подполье каунасского гетто
считало, что никого нельзя привлекать к борьбе насильно. Большую часть
населения гетто составляли женщины, старики, дети. И если кто-то
надеется спастись, просто сидя тихо и уповая на милость Бога, таких
людей нельзя подвергать риску вооруженного восстания. Пусть делают что
хотят. Спастись, однако, не удалось почти никому. Практически все
оставшиеся были зверски убиты немцами и литовцами. (Впрочем, и в тех
гетто, где подполье организовало всеобщее восстание, большая часть
евреев все равно была уничтожена немцами и их пособниками из числа
местного населения — силы были слишком неравны.) В 1939 г. еврейское
население Ковно составляло 40 000 человек, то есть примерно 25% от
общего числа жителей города. Всего же в годы Катастрофы в Литве было
уничтожено 95-96% довоенного еврейского населения республики. Столько
евреев не было уничтожено ни в одной из оккупированных республик
бывшего СССР, а также ни в одном из европейских государств.
Итак, в отличие от некоторых других гетто, в Каунасе решили, что те,
кто хочет сражаться, должны уйти в лес и воевать с немцами в качестве
партизан.
Первой ушла на разведку группа из пяти человек. Путь из гетто в лес
проходил через литовскую деревню. Литовцы сейчас любят рассказывать о
мирных сельских жителях, что подвергались репрессиям и со стороны
немцев, и со стороны партизан, а потом были высланы. На самом деле
сельское литовское население не просто сотрудничало с немцами.
Немецкое командование раздавало литовцам оружие, и из них
формировались территориальные отряды СД.
А.Ш.: То же самое было и в других прибалтийских странах. Несколько лет
назад внимание общественности привлек проходивший в Латвии процесс
партизана Кононова, которого обвиняли в уничтожении нескольких
сельских жителей, бойцов СД, которых латвийские власти представляли
как мирных жителей. Движение «Беад Арцейну» даже устраивало в
Тель-Авиве демонстрацию перед латвийским посольством, поскольку этот
процесс явился началом официальной реабилитации местных карателей в
Прибалтике.
Л.Б.: Первая группа евреев, вышедших из гетто, ничего не знала про СД,
наткнулась на этих «мирных сельских жителей», которые напали на них.
Командира группы — он был ешиботником из Слободки — живьем закопали в
землю. Остальных передали немцам, и те отправили их в лагерь
уничтожения «Девятый форт». Тогда подполье поняло, что небольшими
группами действовать нельзя. Следующим из гетто ушел на прорыв отряд в
50 человек, в котором был и мой отец.
Они захватили это село — это была единственная дорога на волю — и всех
мужчин, кто не был убит во время боя, расстреляли, остальное население
собрали в сарае, облили бензином и подожгли.
Больше выходу евреев из гетто никто не препятствовал.
Прожив в лесу некоторое время, они образовали еврейский партизанский
отряд. А поскольку командование осуществляла советская армия, то этот
отряд влился в большой русский партизанский отряд.
А.Ш.: И как складывались отношения?
Л.Б.: С «ваньками» ведь как — сначала они пытаются на тебя наехать, но
если получают сдачи, то начинают уважать. У одного еврея в отряде была
шуба, которую он снял с убитого немецкого офицера. Шуба в лесу —
большая ценность, и один из командиров сказал: «Отдай мне ее или
продай, обменяй». Еврей ответил: «Сам убей немца и сними с него».
Вскоре группа, куда входил этот еврей, отправилась на задание. Первым
делом партизаны пошли не к немцам, а к девочкам в ближайшую деревню.
Девочки эти были патриотками — немцам они не давали, только
партизанам. Они уже ждали, поставили на стол водку, закуску, сало, а
еврея этот командир поставил на часах. Он не выдержал и сунулся в избу
в разгар веселья:
— Ребята, имейте совесть!
— Ты нарушил приказ, оставил пост, — и они его застрелили, шубу этот
командир забрал себе.
А вернувшись, сказали:
— Расстрелян за трусость.
Тогда несколько евреев отправились в эту деревню, к тем самым
девочкам, положили на стол шмайсер и сказали:
— Милые девушки, расскажите, как было дело. А если вы что-то забудете,
гляньте на стол.
Те рассказали все без утайки.
Вернувшись в отряд, евреи попросились на задание вместе с группой
русских, что убили того бойца, и перестреляли их всех. Вернулись и
доложили:
— Пали смертью героев в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками!
Все поняли, что произошло. После этого их зауважали, и больше наездов
на евреев не было.
Немецкая армия была хорошей армией, но воевать в лесу они не умели.
Что такое дерево, что такое овраг и как с ними обращаться — они не
знали. Однако потом у них появились гуцулы с Карпат, и те уже были
серьезными противниками. Однажды гуцулы чуть не обнаружили
партизанскую базу, но разведчиков все же уничтожили на подходах к ней.
Но вскоре для партизан наступили плохие времена. Немцы сформировали
команду «охотников» — отряд из профессиональных охотников, лесников,
егерей. Там были, кроме немцев, и русские, украинцы, поляки.
Им удалось обнаружить партизанскую базу. Отряд с трудом оторвался от
преследования и уходил непрерывно трое суток. Бодрствовала только
первая и последняя шеренга, те, кто шли в середине, спали на ходу.
Много чего еще было в той войне…
Но отец мой выжил.
Когда мне было 16 лет, отец подарил мне часы. Это было в начале 60-х
годов, часы тогда были ценной вещью. Он вручил мне часы и сказал:
— Эти часы я снял с немецкого офицера, которого задушил собственными руками.
Ближайшими друзьями отца, благословенна его память, до самого нашего
отъезда были бывшие партизаны, его соратники.
Как только это стало возможным, мы уехали в Израиль. Массово выпускать
евреев из Советского Союза стали в начале 70-х, после «самолетного
дела». Хотя некоторым удавалось выехать и ранее.
Одни из них — семья моего друга Лейбки. Мы сидели за одной партой и
очень дружили. Ровно раз в неделю он приносил справку от врача, что у
него болит рука и писать ему нельзя. А также он имел справку, что
ввиду чувствительной кожи на голове он должен быть в тюбетейке
постоянно. В Израиль его семья приехала в 60-е годы. Вот как они
смогли уехать.
Его отец Песах во Вторую мировую войну служил в литовской дивизии
Красной Армии. Литовской она только называлась, а приказы отдавались
на идиш. Однажды ему пришлось вытащить с поля боя раненого. Когда тот
очнулся, оказалось, что он один из немногих настоящих литовцев,
служивших в литовской дивизии. Спасенный был очень благодарен ему и
сказал:
«Если тебе, Песах, что-нибудь понадобится, найди меня. Я все для тебя сделаю».
Он начал подавать просьбы о выезде уже в 60-е годы, но получал отказ
за отказом. При очередном отказе его взгляд пробежал по стене ОВИРа,
и… он увидел портрет спасенного им литовца.
— Кто это? — спросил он.
— Вы что, не знаете, — удивилась чиновница, — это же первый секретарь
Коммунистической партии Литвы товарищ Снечкус.
Следующим утром он уже был в приемной у Снечкуса. Офицер КГБ, стоящий
на страже, услышав, к кому он, спросил:
— Ты что, с ума сошел?
— А вы скажите по вертушке, что Песах Шохенас, который вытащил его
из-под огня, хочет его видеть.
Встретившись, они обнялись.
— Ты помнишь, — спросил его Песах, — что ты мне обещал?
— Конечно же, — ответил Снечкус.
— Так вот, — сказал ему Песах, — я хочу уехать в Израиль.
— Нет проблем. Месяца на сборы хватит?
И через месяц он с семьей уехал.
А.Ш.: Вы как коренной житель Прибалтики можете сказать, чем отличаются
литовцы от эстонцев и латышей?
Л.Б.: В отношении к евреям во время войны они мало чем отличались, а
вообще это совершенно разные народы. Литовцы относятся к латышам и
эстонцам с презрением, считая их бывшими рабами. Это так и есть — они
были крепостными немецких баронов. Литовцы же создали мощное
государство, границы которого проходили одно время около Москвы — под
Можайском. В литовском школьном учебнике рассказано, как великий князь
Витаутас собирал дань с Москвы, и когда он выходил из Кремля, вытащил
свой меч и ударил по кремлевским воротам, дабы след литовского меча
навечно остался в Московии.
Великий литовский писатель, выразитель национального духа — Адам
Мицкевич. Писал он, правда, по-польски, поэтому поляки считают его
своим национальным писателем.
А.Ш.: Самое забавное, что Мицкевич был чистокровным евреем и помнил о
своем еврейском происхождении. Родители его были франкистами,
сторонниками Якова Франка, лжемессии, последователя другого мессии —
Шабтая Цви. Франкисты, во главе с самим Франком, приняли католицизм,
крестным отцом Якова Франка был сам польский король, а рядовые
франкисты получили дворянские звания. Франкизм был мистическим
учением, и он оказал большое влияние на воззрения Мицкевича. Жена его
тоже была из франкистов.
Л.Б.: У Мицкевича есть поэма «Гражина», в которой хорошо выражен
литовский дух. Главный герой ее — литовский князь Литуврас, брат
короля Виталтаса, который живет в своем замке.
К нему приходит управляющий замком и говорит, что в окрестностях
замечены вооруженные люди, нужно послать к королю за войском. Брат
короля отвечает: «Не нужно ничего, приходи ко мне вечером, как
стемнеет».
Вечером он объявил своему управляющему: «Это отряд немецких тевтонских
рыцарей, сто дюжин, которых я, сам князь, нанял. Мой брат засиделся на
троне. Нужно его убить. Но сил у нас, сам знаешь, недостаточно. Немцы
— хорошие бойцы. С этим отрядом мы одолеем дружину короля».
Управляющий воскликнул:
— Я поражен твоей низостью и вероломством. Как мог ты решиться на
такое? Убить короля — твоего брата?!! Это прекрасная идея. Ведь он сам
убил своего отца и брата, захватив престол. Ты вполне достоин быть
королем. Но как ты мог пригласить немцев? Как ты мог вмешать чужаков в
наши литовские дела? Такие вещи делать нельзя!
Управляющий направился к жене князя — Гражине. Эта высокая сильная
женщина ездила на лошади, любила охоту, владела мечом. Управляющий
рассказал ей о планах ее мужа. Та, вся в негодовании, идет к князю:
— Как смел ты вмешивать немцев в наши литовские дела?! Бог не простит
такой низости!
Идея убить брата ей как раз нравилась.
Ночью управляющего будит вооруженный стражник:
— Князь зовет тебя, надевай доспехи.
Он выходит и видит, что вся дружина построена, впереди на коне стоит
князь. Они скачут в ночь, чтобы внезапно напасть на немцев, изгнать
чужаков. Завязывается бой, и тут управляющий видит, что князь не в
форме, удары его не столь сильны, нет боевого напора. Это видят и
немцы, они начинают теснить литовцев. Им удается убить князя. Тут
появляется еще один рыцарь, он врезается в гущу схватки, мощными
ударами разит направо и налево и убивает тевтонского комтура.
Когда битва закончилась и немцы были разбиты, выяснилось, что новый
рыцарь — это и есть сам князь. Он услышал шум боя и поспешил к месту
схватки. Но вывела литовцев на бой Гражина, она надела доспехи мужа,
выдала себя за князя, сражалась и погибла в его доспехах. Литуврас
приказывает сложить погребальный костер, туда кладут тело Гражины, а
затем и сам князь восходит на костер, вонзает в себя меч и сгорает
вместе со своей женой, в пламени искупает свою вину.
Другие народы Прибалтики сдались немцам и приняли религию своих господ
— сначала католицизм, а потом, вслед за немецкими баронами,
протестантизм, подчинились ордену. А литовцы разбили немцев под
Грюнвальдом, до этого разбили и монголо-татар.
Когда недавно в Эстонии был открыт памятник ветеранам СС, латыши
прислали на открытие своих представителей, литовцы — нет. Во время
войны латыши дали три дивизии СС, эстонцы — одну дивизию, а литовцы —
один батальон Импулявичюса. Его послали в Белоруссию на подавление
партизанского движения. Через короткое время немецкий командир отослал
литовцев назад со словами: «Я просил солдат, а не диких зверей».
Кстати, после войны этот Антанас Импулявичюс получил убежище в США как
борец за свободу.
То есть литовцы всегда играют свою игру. Думаю, это вскоре проявится в
раскладе сил и среди прибалтийских государств, и шире — во всей
Восточной и Центральной Европе.
А.Ш.: Как вы считаете, забыты ли уже «раны войны»?
Л.Б.: Родители моего друга Лейба (о котором я говорил выше) умерли в
Израиле, в Кфар Хабаде (хотя сами они не были хасидами-хабадниками),
сначала отец, потом мать. Между прочим, в их семье существовал рассказ
о родственнике со стороны матери, каком-то каунасском цадике
(праведнике). Мать пережила Катастрофу в Каунасе, смогла выжить при
ликвидации гетто благодаря этому цадику. Он тоже находился в гетто и
всегда говорил ей, где спрятаться… И ей удалось спастись, хотя
вокруг прятавшихся евреев ловили и убивали. А когда его самого
отправляли в концлагерь, он успел указать ей место, где спрятаться до
конца войны.
Я наведывался к ней вплоть до ее смерти. Она была очень стара, ей
отказывали память и соображение, но каждый раз первым вопросом при
встрече было:
— Лейзер, Литва уже сгорела?
И я ей отвечал:
— Нет еще.
Она говорила:
— Что ж это такое? Куда Всевышний смотрит? Помолитесь, пожалуйста,
Лейзер, чтоб я хоть за день до смерти увидела ее горящей.
Но мои молитвы, очевидно, были отвергнуты. И больше всего среди
нынешней волны алии меня удивляют латышско-литовско-эстонские
патриоты-евреи.