1920. Берёшь еврея — не абстрактного, а конкретного

Значит, слушайте сюда, продолжаем разбирать тему: Der Jüdische Selbsthass

Берёшь еврея — не абстрактного, а конкретного. Того, чей дед бежал из Кишинёва после погрома 1903 года, где толпа убила сорок девять человек и изнасиловала столько женщин, что официальная комиссия потом сбилась со счёта. Того, чья бабка пересекла границу в трюме, воняющем мочой и страхом, с документами, которые стоили всего, что осталось от семьи. Даёшь этому человеку Оксфорд. Даёшь твиттер. Даёшь кружок прогрессивной молодёжи в Брайтоне, где все пьют органический кофе и говорят правильные слова. И через поколение-другое получаешь существо, которое стоит на митинге и орёт в мегафон, что Израиль — это новый Третий рейх.

Эволюция, детка. Естественный отбор работает странными путями.

Психологи называют это интернализованным стыдом. Историки — «психологией жертвы». Звучит академично, почти стерильно. На деле выглядит вот как: человек так отчаянно хочет, чтобы его приняли в правильной компании, что начинает грызть собственную плоть. Не метафорически — буквально духовно, публично, с аплодисментами. Курт Левин — немецко-еврейский психолог, бежавший от нацистов в 1933-м — описал этот механизм ещё в 1941 году. Назвал его «самоненавистью» и объяснил просто: угнетённая группа усваивает взгляд угнетателя на себя. Стокгольм без стен. Тюрьма в голове, ключ выброшен добровольно.

Это не новость. Это не открытие. Просто раньше за это не давали грантов и не звали на конференции TED.

Труди Голд — историк, директор образовательных программ Еврейского музея в Лондоне, не инфлюенсер с подпиской — говорит об этом спокойно и с той особой усталостью, которая бывает у людей, слишком долго объясняющих очевидное людям, которые не хотят слышать. Её аргумент прост и груб, как удар кулаком в стену: антисионизм части еврейской общины — это не политическая позиция. Это психоз. Клинический термин, используемый намеренно.

И вот тут начинается история, которую принято не рассказывать на приличных вечеринках.

Монотеизм евреев раздражал языческий Рим — не потому что евреи были агрессивны, а потому что само их существование было молчаливым обвинением. Ты поклоняешься камню. Мы — нет. Это невыносимо. Тацит в «Историях» писал о евреях с нескрываемым отвращением — называл их обычаи «извращёнными и грязными», а самих их — враждебными всему человечеству. Это первый век нашей эры. Запомни дату — она понадобится.

Средневековье добавило теологию к ненависти. Четвёртый Латеранский собор 1215 года обязал евреев носить отличительные знаки — за три века до испанской инквизиции, за семьсот лет до жёлтой звезды. Математика истории неудобна.

После Просвещения — казалось бы, всё, свобода, равенство, братство — евреям разрешили быть французами. Немцами. Австрийцами. Они стали ими так хорошо, что это само по себе стало проблемой. Генрих Гейне. Карл Маркс. Зигмунд Фрейд. Альберт Эйнштейн. Четыре имени, четыре человека, каждый из которых перелопатил то, как мир понимает себя. Нельзя дать человеку свободу и потом удивляться, что он ею пользуется.

Расовый антисемитизм конца девятнадцатого века был прямым ответом на этот успех. Вильгельм Марр — немецкий журналист, который, кстати, сам придумал термин «антисемитизм» в 1879 году — писал открытым текстом: евреи побеждают в честной конкуренции, и это нужно остановить нечестными методами. По крайней мере, он был честен в своей нечестности. Редкое качество.

Теперь про Эвиан. Июль 1938 года. Красивый французский курорт на берегу Женевского озера. Съехались представители тридцати двух государств — обсуждать судьбу еврейских беженцев из нацистской Германии. Гитлер к тому времени уже два года как ввёл Нюрнбергские законы. Хрустальная ночь была ещё впереди, но «Майн кампф» уже вышел тиражом в несколько миллионов экземпляров, и там всё было написано достаточно ясно для тех, кто умел читать.

Австралия заявила, что у неё «нет расовых проблем и она не намерена их импортировать». Буквальная цитата. Канада установила квоту — пятьдесят евреев в год. Соединённые Штаты развели руками — иммиграционный лимит, ничего личного. Куба, Боливия, Коста-Рика и Гондурас совместно заявили, что не примут «торговцев и интеллектуалов». Торговцев и интеллектуалов. Слова выбраны тщательно.

Единственная страна, которая согласилась принять евреев без ограничений — Доминиканская Республика под управлением диктатора Трухильо. Трухильо хотел «отбелить» население страны после резни гаитян в 1937 году, когда его солдаты убили от пятнадцати до двадцати тысяч человек. Он буквально использовал еврейских беженцев как демографический инструмент. Вот ваш единственный союзник. Сохраняйте эту картинку.

Потом случился Холокост. Шесть миллионов. Потом — 1948-й. Потом — люди, которые делают выводы из этой последовательности, стали людьми, которым объясняют, что они всё неправильно поняли.

Улица Ластра-Хуберта в Варшаве. Беднота. Восемь человек в двух комнатах. Вонь капусты и немытых тел и страха, который въедается в штукатурку. Вот откуда это всё начиналось у большинства. Не из абстракции. Из конкретной комнаты с конкретным запахом. Селби писал про такие комнаты — про то, как человек, рождённый в дерьме, либо из него вырывается, либо начинает в нём тонуть с улыбкой, убеждая себя, что это и есть свобода.

Идеология — это очень удобный способ тонуть с улыбкой.

Молодёжь разучилась думать — это не старческое брюзжание, это данные. Исследование Стэнфордского университета 2016 года показало, что восемьдесят процентов американских школьников не могут отличить новостную статью от рекламного материала. Алгоритм не монетизирует нюансы — это не метафора, это бизнес-модель. TikTok платит за реакцию, не за размышление. Разница существенная.

Критиковать правительство Нетаньяху — это нормально. Это политика. Демократия в действии, как говорится. Но когда ты организуешь кампанию против права собственного народа на существование, возглавляешь бойкот единственного еврейского государства при полном молчании о пятидесяти семи государствах Организации исламского сотрудничества — это уже не политика. Для этого в психиатрии есть термин. Несколько, на выбор.

Постмодерн дал нам роскошь сомневаться абсолютно во всём. Превосходная штука. Деррида, Фуко, Лиотар — умные люди, написали умные книги. Жаль только, что их инструментарий применяют избирательно с последовательностью, которая сама по себе является диагнозом.

В Холокосте сомневаться не принято — хотя Дэвид Ирвинг пробовал, и получил за это три года австрийской тюрьмы в 2006-м. В праве одних конкретных народов на государство сомневаться — пожалуйста, это называется прогрессивная позиция.

Ирония истории в том, что у неё нет чувства юмора. Она просто повторяется. Терпеливо. Методично. Пока кто-нибудь наконец не прочтёт то, что уже было написано. Кровью. На стенах, которые мы предпочли не замечать.

И запах из той варшавской комнаты никуда не делся. Просто сейчас его перебивают органический кофе и правильные слова.