1699. Синдром отложенной жизни

 У мамы в серванте жил хрусталь. Салатницы, фруктовницы, селедочницы. Все громоздкое, непрактичное.

И ещё фарфор.

Красивый, с переливчатым рисунком цветов и бабочек.

Набор из 12 тарелок, чайных пар, и блюд под горячее.

Мама покупала его еще в советские времена, и ходила куда-то ночью с номером 28 на руке. Она называла это: Урвала.

Когда у нас бывали гости, я стелила на стол кипенно-белую скатерть.

Скатерть просила нарядного фарфора.

– Мам, можно?

– Не надо, это для гостей.

– Так у нас же гости!

– Да какие это гости! Соседи да баб Полина…

Я поняла: чтобы фарфор вышел из серванта, надо, чтобы английская королева бросила Лондон и заглянула в спальный район Капотни, в гости к маме. Раньше так было принято: купить и ждать, когда начнется настоящая жизнь. А та, которая уже сегодня – не считается.

Что это за жизнь такая? Сплошное преодоление.

Мало денег, мало радости, много проблем.

Настоящая жизнь начнется потом. Прямо раз – и начнется.

И в этот день мы будем есть суп из хрустальной супницы и пить чай из фарфоровых чашек.

Но не сегодня.

 

Когда мама заболела, она почти не выходила из дома. Передвигалась на инвалидной коляске, ходила с костылями, держась за руку сопровождающего.

– Отвези меня на рынок, – попросила мама однажды.

– А что тебе надо?

Последние годы одежду маме покупала я, и всегда угадывала.

Хотя и не очень любила шоппинг для нее: у нас были разные вкусы. И то, что не нравилось мне – наверняка нравилось маме.

Поэтому это был такой антишоппинг – надо было выбрать то, что никогда не купила бы себе – и именно эти обновки приводили маму в восторг.

– Мне белье надо новое, я похудела.

У мамы хорошая, но сложная фигура, небольшие бедра и большая грудь, подобрать белье на глаз невозможно.

В итоге мы поехали в магазин. Он был в тц, при входе, на первом этаже.

От машины, припаркованной у входа, до магазина мы шли минут сорок. Мама с трудом переставляла больные ноги. Пришли. Выбрали. Примерили.

– Тут очень дорого и нельзя торговаться, – сказала мама. – Пойдем еще куда-то.

– Купи тут, я же плачу , – говорю я. – Это единственный магазин твоей шаговой доступности.

Мама поняла, что я права, не стала спорить. Мама выбрала белье.

– Сколько стоит?

– Не важно, – говорю я.

– Важно. Я должна знать.

Мама фанат контроля. Ей важно, что это она приняла решение о покупке.

– Пять тысяч, – говорит продавец.

– Пять тысяч за трусы?????

– Это комплект из новой коллекции.

– Да какая разница под одеждой!!!! – мама возмущена.

Я изо всех сил подмигиваю продавцу, показываю пантомиму. Мол, соври.

– Ой, – говорит девочка-продавец, глядя на меня. – Я лишний ноль добавила. Пятьсот рублей стоит комплект.

– То-то же! Ему конечно триста рублей красная цена, но мы просто устали… Может, скинете пару сотен?

– Мам, это магазин, – вмешиваюсь я. – Тут фиксированные цены. Это не Черкизон.

Я плачу с карты, чтобы мама не видела купюр. Тут же сминаю чек, чтобы лишний ноль не попал ей на глаза. Забираем покупки. Идем до машины.

– Хороший комплект. Нарядный. Я специально сказала, что не нравится, чтоб интерес не показывать. А вдруг бы скинули нам пару сотен. Никогда не показывай продавцу, что вещь тебе понравилась. Иначе, ты на крючке.

– Хорошо, – говорю я.

– И всегда торгуйся. А вдруг скинут?

– Хорошо.

Я всю жизнь получаю советы, которые неприменимы в моем мире.

Я называю их пейджеры.

Вроде как они есть, но в век мобильных уже не надо.

 

Однажды маме позвонили в дверь. Она долго-долго шла к двери. Но за дверью стоял терпеливый и улыбчивый молодой парень.

Он продавал набор ножей. Мама его впустила, не задумываясь.

Не ходячая пенсионерка впустила в квартиру широкоплечего молодого мужика с ножами. Без комментариев.

Парень рассказывал маме про сталь, про то, как нож может разрезать носовой платок, подкинутый вверх, на лету.

– А я без мужика живу, в доме никогда нет наточенных ножей, – пожаловалась мама.

Проявила интерес. Хотя сама учила не проявлять.

Это было маленькое шоу. В жизни моей мамы было мало шоу. То есть много, но только в телевизоре. А тут – наяву.

Парень не продавал ножи. Он продавал шоу. И продал.

Парень объявил цену. Обычно этот набор стоит пять тысяч, но сегодня всего 2,5. И еще в подарок кулинарная книга.

Ну надо же! Еще и кулинарная книга! – подумала мама, ни разу в жизни не готовившая по рецепту: она чувствовала продукт и знала, что и за чем надо добавлять в суп.

Мама поняла: ножи надо брать. И взяла.

Пенсия у мамы – 9 тысяч. Если бы она жила одна, то хватало бы на коммуналку и хлеб с молоком.

Без лекарств, без одежды, без нижнего белья. И без ножей.

Но так как коммуналку, лекарства, продукты и одежду оплачивала я, то мамина пенсия позволяла ей чувствовать себя независимой.

 

На следующий день я приехала в гости.

Мама стала хвастаться ножами. Рассказала про платок, который прям на лету можно разрезать.

Зачем резать платки налету и вообще зачем резать платки? Я не понимала этой маркетинговой уловки, но да Бог с ними.

Я знала, что ей впарили какой-то китайский ширпотреб в нарядном чемоданчике. Но молчала.

Мама любит принимать решения и не любит, когда их осуждают.

– Так что же ты спрятала ножи, не положила на кухню?

– С ума сошла? Это на подарок кому-то. Мало ли в больницу загремлю, врачу какому. Или в Собесе, может, кого надо будет за путевку отблагодарить…

 

Опять на потом. Опять все лучшее – не себе. Кому-то. Кому-то более достойному, кто уже сегодня живет по-настоящему, не ждет.

Мне тоже генетически передался этот нелепый навык: не жить, а ждать.

Моей дочке недавно подарили дорогущую куклу. На коробке написано Принцесса. Кукла и правда в шикарном платье, с короной и волшебной палочкой. Дочке – полтора годика.

Остальных своих кукол она возит за волосы по полу, носит за ноги, а любимого пупса как-то чуть не разогрела в микроволновке.

Я спрятала новую куклу. Потом как-нибудь, когда доделаем ремонт, дочка подрастет, и наступит настоящая жизнь, я отдам ей Принцессу. Не сегодня.

 

Но вернемся к маме и ножам.

Когда мама заснула, я открыла чемоданчик и взяла первый попавшийся нож. Он был красивый, с голубой нарядной ручкой. Я достала из холодильника кусок твердого сыра, и попыталась отрезать кусочек. Нож остался в сыре, ручка у меня в руке.

Такая голубая, нарядная.

– Это даже не пластмасса, – подумала я.

Вымыла нож, починила его, положила обратно в чемодан, закрыла и убрала. Маме ничего, конечно, не сказала.

Потом пролистала кулинарную книгу. В ней были перепутаны страницы. Начало рецепта от сладкого пирога – конец от печеночного паштета.

Бессовестные люди, обманывающие пенсионеров, как вы живете с такой совестью?

 

В декабре, перед Новым годом маме резко стало лучше, она повеселела, стала смеяться. Я вдохновилась ее смехом.

На праздник я подарила ей красивую белую блузку с небольшим деликатным вырезом, призванную подчеркнуть ее большую грудь, с резным воротничком и аккуратными пуговками.

Мне нравилась эта блузка.

– Спасибо, – сказала мама и убрала ее в шкаф.

– Наденешь ее на Новый год?

– Нет, зачем? Заляпаю еще. Я потом, когда поеду куда-нибудь…

Маме она очевидно не понравилась. Она любила яркие цвета, кричащие расцветки. А может наоборот, очень понравилась.

Она рассказывала, как в молодости ей хотелось наряжаться. Но ни одежды, ни денег на неё не было. Была одна белая блузка и много шарфиков. Она меняла шарфики, повязывая их каждый раз по-разному, и благодаря этому прослыла модницей на заводе.

К той новогодней блузке я тоже подарила шарфики. Я думала, что подарила маме немного молодости. Но она убрала молодость на потом.

В принципе, все её поколение так поступило.

Отложило молодость на старость. На потом.

 

Опять потом. Все лучшее на потом. И даже когда очевидно, что лучшее уже в прошлом, все равно – потом. Синдром отложенной жизни.

Мама умерла внезапно. В начале января.

В этот день мы собирались к ней всей семьей. И не успели.

Я была оглушена. Растеряна. Никак не могла взять себя в руки.

То плакала навзрыд. То была спокойна как танк.

Я как бы не успевала осознавать, что происходит вокруг. Я поехала в морг. За свидетельством о смерти.

При нем работало ритуальное агентство.

Я безучастно тыкала пальцем в какие-то картинки с гробами, атласными подушечками, венками и прочим. Агент что-то складывал на калькуляторе.

– Какой размер у усопшей? – спросил меня агент.

– Пятидесятый. Точнее сверху пятьдесят, из-за большой груди, а снизу …- зачем-то подробно стала отвечать я.

– Это не важно. Вот такой набор одежды у нас есть для нее, в последний путь. Можно даже 52 взять, чтобы свободно ей было. Тут платье, тапочки, белье…

Я поняла, что это мой последний шоппинг для мамы.

И заплакала.

– Не нравится ? – агент  неправильно трактовал мои слезы: ведь я сидела собранная и спокойная еще минуту назад, а тут истерика. – Но в принципе, она же сверху будет накрыта вот таким атласным покрывалом с вышитой молитвой…

– Пусть будет, я беру.

Я оплатила покупки, которые пригодятся маме в день похорон, и поехала в её опустевший дом.

Надо было найти ее записную книжку, и обзвонить друзей, пригласить на похороны и поминки.

Я вошла в квартиру и долго молча сидела в ее комнате. Слушала тишину.

Мне звонил муж. Он волновался. Но я не могла говорить. Прямо ком в горле. Я полезла в сумку за телефоном, написать ему сообщение, и вдруг совершенно без причин открылась дверь шкафа. Мистика.

Я подошла к нему.

Там хранилось мамино постельное белье, полотенца, скатерти..

Сверху лежал большой пакет с надписью На смерть.

Я открыла его, заглянула внутрь.

Там лежал мой подарок. Белая блузка на новый год. Белые тапочки, похожие на чешки. И комплект белья. Тот самый, за пять тысяч.

Я увидела, что на лифчике сохранилась цена. То есть мама все равно узнала, что он стоил так дорого. И отложила его на потом.

На лучший день ее настоящей жизни. И вот он, видимо, наступил.

Ее лучший день. И началась другая жизнь…

Дай Бог, она настоящая.

Сейчас я допишу этот пост, умоюсь от слёз и распечатаю дочке Принцессу. Пусть она таскает ее за волосы, испачкает платье, потеряет корону. Зато она успеет. Пожить настоящей жизнью уже сегодня.

Настоящая жизнь – та, в которой много радости. Только радость не надо ждать. Ее надо создавать самим.

Никаких синдромов отложенной жизни у моих детей не будет.

Потому что каждый день их настоящей жизни будет лучшим.

Давайте вместе этому учиться – жить сегодня.