1680.«Последний еврей»
Три рассказа из цикла «Последний еврей»
Автор Lada Miller
Рассказ первый:
Однажды….
— Слышь, Ба, нам в школе реферат написать задали. По Мировой Истории. Поможешь?
Мой внук уже достаточно взрослый, чтобы писать рефераты самостоятельно, о чем я ему незамедлительно сообщила, а еще добавила, что chat GPT последней модели может не только за него реферат написать, но и в школу сходить, никто не отличит.
— Большой Джи сломался. Да и вообще все не так просто. Понимаешь, тут есть нюанс.
— Что еще за нюанс? — спросила я, уже понимая, что не отвертеться, — И кто такой Большой Джи?
— Искусственный интеллект. Последняя модель оказалась не пригодной для современного общества.
— Отчего же?
— Интеллект среднестатистического ученика старших классов благодаря новой системе образования растет так стремительно, что разработчики GPT просто не успевают за этим процессом. Поэтому Большой Джи буквально горит на работе.
— Понятно. Надеюсь, мой интеллект выдержит. На какую тему твой реферат?
— Тема — «Евреи в доисторическом обществе», — пробасил внук, — А фишка в том, чтоб обязательно разговор с живыми свидетелями. Ты же еще живая.
— Еще какая живая, — обрадовалась я, — Ок, валяй, задавай свои вопросы.
— А скажи, Ба, правда, что раньше евреев не любили?
— Было такое, точно.
— Почему?
— Зависть.
— Как это?
— Ну… Завидовали, потому и не любили.
— Да чему завидовали?
— Кто чему. Бывало и без причины. Надо же кому-то завидовать.
— Зачем же надо?
— Не знаю, если честно.
— Ты, наверное, и не пробовала?
— Чего?
— Ну, завидовать.
— Не до того было. Да и какой в этом толк?
— Непонятно ты, Ба, объясняешь. И все-таки… Может эти евреи некрасивые были? Потому их не любили?
— Нет, обычные. Красивые. Даже очень.
— Может глупые?
— Да нет. На ум не жаловались. Скорее наоборот.
— Может злые? Агрессивные?
— Не сказала бы. На мой взгляд очень миролюбивые. Иногда даже слишком.
— Как это слишком?
— Не всегда сдачи давали. А дать сдачу — это как долг вернуть. Обязательная штука. Был один среди них, так тот вообще предлагал, если по правой щеке ударят, левую подставлять.
— Ну это ты, Ба, загнула.
— Точно тебе говорю.
— Но если все так хорошо, и все они такие суперские, то что-то все равно с ними было не так?
— Сама не пойму. Вроде классные ребята. Но долгое время остальные люди их не любили и отовсюду гнали. И вот однажды евреи собрались, подумали, подумали, и решили вернуться на землю предков, маленькую полоску земли у синего моря, где много тысяч лет назад был построен еврейский Храм, от которого, собственно, только одна стена и осталась.
— И что потом?
— Ну вернулись и стали жить все вместе, и превратили эту землю в Цветущий Сад.
— Здорово. И что — тогда их уже полюбили?
— Куда там. Еще больше невзлюбили.
— Да что у тебя за история такая дурацкая, Ба.
— Уж какая есть.
— Ну ладно, рассказывай дальше.
— Дальше больше. Соседи, что жили рядом, принялись евреев ловить и убивать. Один день убили многих и многих, а еще многих схватили увели в плен, спрятали под землей и не отдавали долго-долго.
— А что же остальные люди? Тут-то они и начали евреев любить? Защитили их?
— А остальные люди сказали: так вам и надо, нечего тут, евреи, понимаешь ли… Размечтались.
— Кошмар какой. И что дальше?
— А дальше — евреи решили улететь на Марс. Впрочем, это уже Новейшая История, в будущем году изучать будете.
Внук отходит растерянный, а я погружаюсь в воспоминания, качаю головой, улыбаюсь сквозь слезы.
— Ба, — зовет он меня снова, — Погоди-ка, но получается, что эта самая Новейшая История могла бы и не наступить, если бы все евреи на Марс улетели?
— А что ты думаешь, — киваю я, — запросто.
— Здорово, что успели их отговорить в последний момент, — вздыхает он и убегает по своим детским делам.
А я еще долго сижу, смотрю на красное марсианское небо и повторяю:
— Не их, а нас, деточка. Не их, а нас.
Рассказ второй: Ной, не ной!
— Ной! — послышалось из спальни, — Ной!
Он перевернул страницу и решил пока не отзываться.
— Ной, ты слышишь меня?
— М-м-м-м…
—Ной, не мычи! Я тебя зову, кажется.
Мужчина встал, сложил газету, вздохнул и заспешил на голос, как комар на свет.
Шлепанцы захлопали по пяткам, тощий зад задергался в такт.
—Ной!
Ривка стояла, уперев руки в бока, на полу перед ней лежала набитая кухонной утварью спортивная сумка, большой чемодан с растопыренными застежками примостился на кровати. Из чемодана свисали чулки и галстуки, детские распашонки и пожелтевшие письма, даже одноглазый плюшевый мишка и пестрый клоун были тут.
— Да, дорогая.
— Ной, сколько можно звать. Иди сюда, помоги. И оторвись ты уже от газеты.
— Иду, дорогая, иду.
— Ной! Не бубни. Иди сюда, навались на крышку. Навались, говорю! Еще, еще сильнее. Этот чемодан просто обязан закрыться.
— Если обязан, то закроется.
Несколько минут было слышно только пыхтение и возня.
— Ну как ты давишь? Как ты давишь, Ной?
— А как надо?
— Не знаю. Но не так, это точно. Господи, он даже надавить как следует не может.
В минуты душевного волнения Ривка переставала обращаться к Ною.
Она всплескивала руками и обращалась ко всем остальным — к старому половику, к одноглазому торшеру, к окну, немытому с прошлой весны, к кошке, считающей воробьев на ветке. Но не к Ною, мужу своему.
—И что это мне за наказание, скажите на милость? И этому человеку я отдала свою молодость? И с этим недотепой мне теперь лететь на Марс?
Ривка села рядом с чемоданом, тихо заплакала.
— Ривка, не плачь, — мужичина всполошился, подскочил, попытался обнять, но та лишь отпихнула его руку — раз, другой, третий.
— Ривка! Ну хочешь, не полетим?
— Да как же мы не полетим? Вон и Лея с Хаимом собрались, улетели из Бостона своего. И Илюша с Розочкой из Лондона. И Соня с Борей из Монреаля. Чем мы хуже? Вернее, чем мы лучше? Да и как нам не лететь, если повсюду только и слышишь: «Евреи — вон с Земли». «Евреев — на Марс». «Очистим планету от еврейской чумы».
Больницы, аэропорты, университеты, спортзалы — уже который год все закрыто для евреев. А дети? Боже мой, наши дети! Их же с прошлого сентября в школу не пускают.
— Может это и к лучшему, — робко возразил Ной, — Ты же знаешь, чему сегодня в этих школах учат.
— Не знаю и знать не хочу. Ты мне другое скажи. Что с нами будет на этом самом Марсе? Говорят, что там кроме песка и нет ничего. Ной, а Ной?
В дверь постучали.
Ривка вскочила, вытерла лицо ладонями, пригладила волосы.
— Иди, открывай. Небось повестки принесли. Иди, иди, что ли.
Ной поспешил в прихожую, открыл дверь. В дом зашли двое.
— Вам повестка, — сказал первый, с плоским лицом, — Вы Юдовский? Ной? Распишитесь.
— Это я, Ной, — согласно кивнул мужчина, схватил протянутую бумагу, прищурился подслеповато, — Где? Где расписаться?
— В доме с вами еще кто-нибудь проживает? — спросил второй, рябой, тыча пальцем в нужную строчку.
— Жена моя. Ривка.
Ной повернулся, хотел позвать громко, да голос сорвался:
— Ривка, иди сюда, расписываться будем.
Ривка подошла, на вошедших не посмотрела, черкнула закорючку в бланке, проворчала, передразнивая:
— «Расписываться будем». Мы уж двадцать лет, как с тобой расписаны.
— Вылет завтра, в это же время, будьте готовы, — сказал рябой и добавил, оглядываясь, — А дети ваши где же? У нас стоит в бумагах — трое.
— Во дворе — ответила Ривка твердо и добавила, поджав губы, — Дети во дворе. Мы все будем завтра готовы.
— Хорошо. Так и запишем. Двое взрослых, трое детей, — плосколицый поглядел строго на Ноя, — И не забудьте — никаких растений и никаких домашних животных. Запрещено законом. Известное дело. Вам только волю дай — все Землю растащите.
Двое ушли.
Ной посмотрел на Ривку.
— А как же Юда? Что будем делать?
Юда — рыжая приблудная кошка, однажды явилась в дом к Юдовским, да и прижилась.
Оставлять ее было жаль и не с кем. Евреев в городе почти не осталось.
Пока раздумывали как быть с кошкой, дети вернулись со двора.
Уселись ужинать.
— Мам, — спросил младший, — А пицца на Марсе есть?
Ривка пожала плечами, поглядела на мужа.
Ной оживился, потому что глубоко в душе был выдумщик и сочинитель историй.
— Конечно есть, еще какая! Марсианская, к тому же всегда свежая и горячая. Там вообще все свежее.
— И горячее? — усмехнулся средний.
— Средняя температура воздуха на Марсе, — нудным голосом принялся объяснять старший, — пригодна для жизни, про это во всех учебниках написано.
— Выкинь свой учебник, — ухмыльнулся средний, —Это они специально наврали, чтобы всех евреев на Марс выпихнуть, раз уж поубивать не получилось.
— Как это поубивать? — забеспокоился младший.
— Ну-ка тихо, — Ривка строго посмотрела на детей, — Хватит болтать. Завтра трудный день. Поели и по кроватям.
Дети доели все до последней крошки, отправились спать.
Ривка и Ной убрали посуду, подошли к окну, встали рядом.
Окна вспыхнули красным, Солнце, перед тем как закатиться за горизонт, попыталось сказать что-то важное, но не успело.
Стемнело быстро, ночь проглотила день, спрятала луну в рукав.
— Пошли уже. Надо выспаться перед концом света, — усмехнулась Ривка и повернулась к Ною.
— Отчего же концом? — запротестовал он.
Она вздохнула.
—Сама не знаю. Неспокойно мне. И вот еще… Ты это… Не обижайся, что я тебя пилю… Пилила… Это все, знаешь ли, от любви.
Ной кивнул, подозрительно зашмыгал носом.
— Ну, ну, — Ривка вытерла глаза, — Не ной! Ты же Ной! А Ною ныть не пристало.
Дом вздохнул, окна зажмурились, двери хлопнули в ладоши.
Муж и жена ушли в спальню, повозились там и уснули.
Только Юда никак не могла угомониться.
Сначала она ходила вокруг набитых сумок, потом принялась обнюхивать чемоданные замки, наконец нашла неплотно затянутый узел с постельным бельем, забралась в самую глубину и затихла.
Далеко на Марсе, в городе Ур, на улице Вторая Песчаная, в уютном доме под номером 26, на широком подоконнике, уставленном горшками с проросшими семенами, сидел бывалый серый кот по имени Василий и смотрел на красное небо.
— Васька, ты где? Кушать иди, — позвали из кухни.
— Сейчас, — отозвался кот на чистом марсианском, — Вот только Юду дождусь.
— Что, Юдовские вылетели? Решились наконец?
— Ага.
— Здорово. А много ли еще в городе наших осталось, погляди?
— Только Авраам.
— Последний еврей, значит?
— Вроде того.
Из кухни вышла женщина по имени Сара.
Она уселась рядом с Васькой, распустила волосы, потянулась, показав розовые подмышки.
— Эх, Васька, вот прилетит твоя Юда, а потом, может, и Авраам заявится, тогда мы все тут еще лучше заживем.
— Тебе виднее, — усмехнулся кот.
— Это точно, — сказала Сара, выставила круглые плечи в окно и принялась ждать.
Рассказ третий: Гершон Перекати-Поле
Учитель вошел в аудиторию, оглядел класс.
Первый день учебного года на Марсе всегда отмечался весело и с размахом.
Вот и сегодня улицы города были украшены флажками и хлопушками, по небу летали огромные воздушные шары и крохотные дирижабли, мамы и папы, держа первогодок за руки, спешили к нескучному зданию школы.
Надо тут же отметить, для полной ясности, что все города на Марсе были веселыми, улицы пестрыми, а дома нескучными. Так повелось с самого начала, с того самого дня, когда на огромном звездолете прилетела первая тысяча евреев. .
Это были лихие люди, терять им было нечего, приобретать тоже — ни денег, ни золота, ни нефти на Марсе не было и не ожидалось.
И тогда, недолго посовещавшись, первые марсиане, то есть, евреи, решили хоть раз за очень долгое время повеселиться.
Дело было не в темной истории их народа.
Дело было в характере. Сразу после приземления ( а вернее сказать приМарсения ) евреи перестали бояться.
Трудно сказать точно, по какой причине это произошло, да и не важно. Может сыграла роль сила притяжения, отличная от земной, а может небо, похожее на аппетитно разломленный кусок красного сыра в каплях и звездах.
Важно то, что как только ушел страх, пришло веселье. А если учесть их совершенно ненормальную тягу к знаниям, выходит, что самым веселым днем обязательно становился первый учебный день, то есть — День Знаний.
Учитель увидел устремленные на него двенадцать пар глаз и хлопнул себя по бокам.
— Да что же это я? Самое главное забыл! Журнал Успеваемости. Хотя, сказать честно, он нам с вами ни к чему. Мы с вами и так все успеем.
Ребята, довольные, закивали.
— Ну тогда делать нечего, расскажу вам историю. Потому что вся наша сегодняшняя жизнь состоит из историй. А важнее сегодняшней жизни только завтрашняя.
Дети зашевелились, уселись поудобнее, приготовились слушать.
— Знаете ли вы историю про Гершона – Перекати Поле? Не знаете, так я вам сейчас расскажу. И как не рассказать про бедного Гершона, если с него все и началось? Хотя все началось гораздо раньше, даже можно сказать все началось так давно, что никто уже и не помнит, когда именно и зачем.
Но тут все дело в имени, а имя Гершон означает «изгнанник».
Однажды, много веков назад, когда по всей земле начались погромы, взял Гершон своего верного осла, и отправился путешествовать, чтобы найти такое место, где евреям будет безопасно.
Вот вы спрашиваете, что такое погромы.
Погромы, дети мои, это дело плохое, такое плохое, что, пожалуй, я и рассказывать вам не буду. Давайте лучше про Гершона и ослика его, тем более что ослика звали Зигмунд, и был он чрезвычайно умный, почти как его хозяин, а может и того умнее.
Вышли они из дома и шли так долго, что солнце устало закатываться и снова вставать, а копыта Зигмунда стерлись наполовину.
И вот один день оказались они в огромной пустыне, оглянулись по сторонам и поняли, что нет здесь ни воды, ни дерева и ни травинки.
Поднял тогда Гершон голову к небу и взмолился: Барух Ата Адонай, а дальше неразборчиво.
Как только закончил Гершон бормотать свои горестные слова, небо-то и раздвинулось.
Вышел к Гершону сам Всевышний, вышел запросто так, не скрываясь, и говорит:
— О чем плачешь, сын мой?
— Ото всюду нас евреев гонят, нигде мы не ко двору, помоги ты нам исчезнуть бога ради, чтобы злые люди нас не нашли.
— И-и-и, – отвечает ему Всевышний, — Этого я сделать никак не могу.
— Но отчего же? – удивился Гершон, — или места такого в мире нет, чтобы спрятаться?
— Есть, есть одно место, вернее было, а теперь занято.
—Да кем же?
— Мною. Однажды устал я от дурости, от зависти, от злобы людской, да и спрятался на небе, в облачной башне. Ни для кого другого в ней места не хватит.
— А что же нам делать, Отче?
— Для начала — перестаньте убегать.
— А дальше что?
— А дальше…
Всевышний почесал в затылке, подумал и ответил, радостный, что нашел выход:
— А дальше… Постарайтесь не давать себя в обиду, Гершон. Всем обидчикам давайте сдачи. Так давайте, чтоб им еще и впрок оставалось.
— Боюсь, не получится, — вздохнул Гершон, — Не по нам это — людей обижать.
— Тогда остается один выход.
— Какой же? — оживился Гершон.
Всевышний зевнул, повернулся, чтобы уйти обратно в свою облачную башню, бросил через плечо:
— А вы летите на Марс, Гершон. Сколько можно все это терпеть?
Зигмунд радостно зашевелил ушами, так ему понравилась идея.
Но Гершон все еще сомневался.
— А ты, Господи? Будешь ли ты к нам и на Марсе приходить?
— Это еще зачем?— забеспокоился Всевышний.
— Чтобы наставлять и утешать,— отвечал Гершон, — без тебя евреям неуютно будет.
— А это смотря как вы там устроитесь, — бросил Господь непонятное и исчез.
Вернулся Гершон к своим, рассказал про то, что слышал, уговорил на Марс перебираться. С тех пор мы здесь.
Рассказчик замолк. Оглядел аудиторию. Дети сидели притихшие. Один, вихрастый, на последнем ряду, тянул руку.
— Да, Мойше, слушаю тебя.
— Скажите, Учитель, а что стало с Зигмундом?
—Э-э… История умалчивает. Но я уверен, что каждый еврей взял своего ослика с собой.
— Это хорошо, – кивнул довольный мальчишка, — один ум хорошо, а два лучше.
Автор картины
,,Еврейские глаза”
Антон Гржибовский.
