Марлон Брандо: “Я жил среди евреев. Они были моими учителями, они были моими работодателями, они были моими друзьями. Они ввели меня в мир книг и идей, о существовании которых я и не подозревал. Я проводил с ними ночи напролет – задавал вопросы, спорил, испытывал себя, понимал, как мало я знаю, насколько я косноязычен и насколько поверхностным было мое образование”.

100 лет назад, 3 апреля 1924 года, родился Марлон Брандо – один из величайших актеров в истории. Незадолго до смерти Брандо занял четвертое место в списке “100 величайших звезд кино за 100 лет”, составленном Американским институтом киноискусства, и вошел в список ста наиболее влиятельных людей 20-го века по версии журнала Time. В его активе содержались два “Оскара” (1955, 1973), два “Золотых глобуса” (1955, 1973) и три награды Британской киноакадемии (1953, 1954, 1955).

Профессор Рафаэль Медофф в “Джерузалем пост” пишет, что Марлон Брандо был одной из первых общественных фигур в Америке после Второй мировой войны, которые открыто заговорили о том, что союзники не смогли помочь евреям во время Холокоста. Брандо было всего 22 года, когда он сыграл на Бродвее бывшего узника Треблинки в пьесе “Флаг поднят”, автором которой был Бен Хехт, известный голливудский сценарист и сионистский активист. В пьесе персонаж Брандо осуждает молчание союзников в то время, как нацисты превращали его народ “в кучу мусора”. Он также поднимает вопрос о реакции евреев в Свободном мире.

Одна из самых запоминающихся сцен – когда персонаж Брандо обращается к евреям Соединенных Штатов и Великобритании. Сначала его голос звучит тихо, но постепенно становится все громче и громче. Брандо требует: “Где были вы, евреи?.. Вы, евреи Америки! Вы, евреи Англии!… Почему не было слышно ваших голосов, полных гнева, которые могли наполнить мир и остановить пожарища? Их не было”.

В своих мемуарах Брандо описывает, как он постигал еврейские вопросы благодаря Хехту и своему учителю по актерскому мастерству Стелле Адлер. Он стал сторонником их борьбы и сыграл в “Флаг поднят” за минимальную плату в знак солидарности.

.

Модильяни

Из воспоминаний Ильи Эренбурга:

“Я сказал, что он был красив; женщины на него заглядывались; красота его мне всегда казалась итальянской. Он был, однако, сефардом – так называют потомков евреев, которые после изгнания из Испании поселились в Провансе, в Италии, на Балканах.
Как-то я зашел с Модильяни в кафе на бульваре Пастер; он перед этим работал, был спокоен. За соседним столиком почтенные люди играли в карты. Я переписывал стихи, которые мне показал Моди, и ничего не слышал. Вдруг Модильяни вскочил: “Заткни глотку! Я – еврей, и я могу с тобой поговорить. Понимаешь?..” Картежники молчали. Модильяни заплатил за кофе и громко сказал: “Жаль, что мы залезли в это кафе, сюда ходят свиньи…” Когда мы вышли, я спросил, что же говорили за соседним столиком. “То самое, – ответил Моди. – Обидно, что мажешь кистью, – ведь еще триста лет придется бить морду…”

Он мне рассказывал, что его дедушка был римлянином, хотел разводить лозу и купил маленький участок; но по закону евреям было запрещено владеть землей; рассердившись, дед перекочевал в Ливорно, где с давних пор проживало много еврейских семейств. Моди прочитал мне итальянские сонеты Иммануила Римского, еврейского поэта XIV столетия, – издевательские, горькие и полные в то же время восхищения жизнью. Модильяни мне рассказал, как некогда римляне праздновали карнавал: еврейская община обязана была поставлять еврея “рысака”, который раздевался догола и под улюлюканье веселящейся толпы, епископов, послов, дам трижды обегал город. (Я тогда написал об этом поэму.)
…Меня всегда удивляла его начитанность. Кажется, я не встречал другого художника, который так любил бы поэзию. Он читал на память и Данте, и Вийона, и Леопарди, и Бодлера, и Рембо. Его холсты не случайные видения – это мир, осознанный художником, обладавшим необычайным сочетанием детскости и мудрости. Когда я говорю “детскость”, я, конечно, не думаю об инфантильности, о естественном неумении или нарочитом примитивизме; под детскостью я понимаю свежесть восприятия, непосредственность, внутреннюю чистоту. Все его портреты похожи на модели – сужу по тем, которых я знал, – Зборовского, Пикассо, Диего Риверу, Макса Жакоба, английской писательницы Беатрис Хестингс, Сутина, поэта Франса Элленса, Дилевского, наконец, жены Моди Жанны.”

На фото портрет Жанны Эбютерн работы Модильяни из коллекции музея Израиля в Иерусалиме.