1294. Дочь моссадовца

Петр ЛЮКИМСОН

Люди любят читать книги и смотреть фильмы о разведчиках. Многим нашим читателям наверняка памятен фильм «Семнадцать мгновений весны», а в нем – пронзительная сцена встречи Штирлица с женой в ресторане, где им дали ненадолго друг на друга посмотреть. Но что на самом деле происходит в семьях разведчиков? Как живется их женам и детям в то время, когда они находятся на задании? Об этом мы поговорили с Лиорой Рижской, отец которой в свое время служил в «Мосcаде» и принимал участие в операциях, названия и имена участников которых до сих пор тщательно засекречены

— Лиора, когда вы узнали, что отец работает в «Мосcаде»?

— Это произошло по окончании школы, вскоре после выпускного бала. Отец к тому времени был уже на пенсии, начал заниматься бизнесом и свое прошлое не только не афишировал, но и тщательно скрывал. Он тогда сказал, что просит меня не говорить об этом посторонним людям, а правду решил рассказать, поняв, что я уже взрослая и умею хранить тайны. Хотя, если честно, какая это была тайна? Так, секрет Полишинеля!

— Что вы имеете в виду?

— Где именно работает отец, я начала догадываться еще подростком. Конечно, слово «Мосcад» в доме никогда не звучало, говорилось, что папа на службе и эта служба очень важна для Израиля. «На службе» он был постоянно, иногда пропадал из дома на месяцы, так что мы росли практически без отца. В сущности, мы виделись и общались с ним толком один месяц в году – летом, когда он брал отпуск. У мамы это был второй брак, ее первый муж погиб во время выполнения боевого задания, а папа был его товарищем. Однажды я услышала, как она говорит подруге по телефону:

«Ицхак оставил меня вдовой, а Миха — это мой папа, — по сути, сделал «агуной».

В смысле, вдовой при живом муже. Но время от времени отец возвращался домой и привозил нам подарки из разных стран, в том числе из Египта или Марокко. Я стала обращать внимание на происхождение подарков в подростковом возрасте, незадолго до выхода отца на пенсию. Ну а потом начала увязывать появляющиеся в газете сообщения об операциях «Мосcада» или загадочных инцидентах в арабских странах и Европе с этими его командировками и так, в общем-то, догадалась, где работает отец. Однажды он привез мне в подарок очень красивое платье, сделанное в какой-то арабской стране – надписи на английском на бирке не было. Я осмелилась за столом спросить, где он был, и отец ответил: «В Африке». Он не погрешил против правды — Египет и Тунис расположены в Африке.

— Мне сказали, что ваше детство прошло во Франции.

— Да, так и есть. Когда мне было четыре года, нашу семью поселили в Париже. В то время в этом городе было много сотрудников наших спецслужб, но их намеренно селили в разных районах, а женам и детям было велено как можно реже появляться на улицах. Поэтому мы с мамой и братом — младшая сестра родилась позже — целыми днями сидели дома, читали книги и играли в настольные игры. Когда мне исполнилось шесть, меня отдали в еврейскую школу, строго-настрого наказав ничего не рассказывать о себе и своей семье учителям и одноклассникам. Мне нельзя было ходить к ним в гости и, разумеется, приглашать к нам. Так что в школе я почти ни с кем не общалась, а после уроков оставалась запертой в четырех стенах нашей парижской квартиры. Потом вдруг матери сказали, что над нашей семьей нависла какая-то серьезная угроза, ей следует в несколько часов собрать вещи и ждать, когда за нами придет машина. Вы понимаете, какие это нервы, когда вам говорят, что у вас есть всего пара часов на сборы?! Вскоре мы с мамой оказались в Бельгии. Там меня отдали почему-то не в еврейскую, а обычную школу, где девочка, сидевшая со мной за одной партой, начала меня травить. Не знаю, была ли она патологической антисемиткой или просто психопаткой, но я до сих пор вспоминаю те дни с содроганием. Когда мне было 11 лет, мы, наконец, вернулись в Израиль, и, хотя папа продолжал отсутствовать месяцами, жизнь понемногу налаживалась. У нас с сестрой и братом впервые в жизни появились друзья, круг общения, которого все эти годы так не хватало. Но отца нам по-прежнему недоставало, и сказать, что у нас с ним были такие же близкие отношения, как у других наших сверстников, не могу.

— Но потом они, наверное, наладились?

— Сложный вопрос. Когда отец вышел на пенсию, и у него появилось на нас время, мне было 16, а брату 18. Мы уже не были детьми, начинали самостоятельную жизнь и привыкли обходиться без отца. Поэтому особой близости так и не произошло. О том, что чувствовала наша мать, я уже сказала. Может быть, поэтому самые близкие отношения у отца сложились с нашей младшей сестрой. Но я ни в коем случае не хочу, чтобы вы подумали, будто я не любила отца или даже чувствовала по отношению к нему какую-то враждебность. Наоборот, мы все его боготворили! Именно потому, что очень редко, в отличие от наших сверстников, его видели, образ отца был окружен едва ли не ореолом святости. Мы знали, что наш папа герой, что выполняет важную для государства службу и все такое, поэтому его мнение для нас очень много значило. Допустить, что отец в чем-то может ошибаться, для нас было просто невозможно. То, что папа совершал в жизни ошибки, и довольно часто, мне стало ясно уже после того, как я закончила службу в армии, то есть стала вполне взрослой. Сейчас я хочу сказать лишь одно: светлая ему память! Отец оказался замечательным дедом для всех своих внуков, словно попытался через них компенсировать то, что не додал нам как отец. Вместе с тем хочу добавить, что эта работа, безусловно, сказалась на его психике. После выхода на пенсию у него бывали и нервные срывы, и затяжные периоды депрессии. Наверное, поэтому, когда дети разъехались, и они остались вдвоем, мама решила с ним развестись, и осуждать ее за это решение я не могу. Более того, прекрасно ее понимаю.

— Вы сказали, что ваш отец стоял за многими операциями «Мосcада», но его имя еще долго будет засекречено, как и причастность Израиля к этим операциям. Вас это никак не задевает? Не кажется несправедливым по отношению к отцу?

— Он сам выбрал такую судьбу. Его это не задевало. Скорее, наоборот, он причастностью к государственным тайнам высшего уровня гордился. Так почему это должно задевать меня?

* * *

Мало кто знает, но у «Мосcада» и ШАБАКа есть постоянный штат психологов. Причем их работа с сотрудниками этих служб начинается уже на стадии их отбора, где особое внимание уделяется психологической устойчивости и умению держать язык за зубами. Кстати, именно последнее — сохранять тайну о том, где ты работаешь и чем занимаешься, от самых близких людей, включая жену, детей и родителей; ограничение в возможности расслабиться и хотя бы иногда откровенно поговорить оказалось самым тяжелым в работе разведчика.

В последние годы психологи спецслужб решили сделать в этом плане некоторые послабления. Например, разведчикам сегодня разрешается делиться с женами некоторыми подробностями заданий, которые они выполняли, но, разумеется, после тщательного согласования с начальством. Также недавно было разрешено проводить корпоративные вечеринки для сотрудников спецслужб, в которых могут принимать участие работающие в других, менее секретных отделах. Это позволяет расширить круг общения, немного высвободить подлинную личность тех, кто зачастую вынужден ее скрывать. Психологи надеются, что эти и другие меры помогут если не предупредить, то снизить риск возникновения неврозов и психопатии, которыми, увы, часто страдают после выхода на пенсию «бойцы невидимого фронта».

Так что не завидуйте разведчикам, господа! Не такая уж это и романтическая работа.